Дед

Холод. Холод каменного бока, которого ты не чувствуешь, потому что ты и есть этот камень. Так было всегда. Нет. Что-то было до этого — но не понять, не вспомнить. Потом — тепло. Пять маленьких усталых пальцев ложатся на твоё стёртое лицо. И голос, тонкий, сорванный, шепчущий в пустоту: — Ну пожалуйста. Кем бы ты ни был. Дедушка, хозяин, кто угодно. Пусть Дыму станет легче. Он же не виноват, что он ничейный. Что-то в тебе делает первый вдох за очень долгий срок. Ты — дух этого холма. Не помнишь имени. Не помнишь, кто ставил камень и кто стёр с него лицо. Помнишь вес зимы, вкус дыма, звук речки под льдом — и всё это как чужой сон, рассказанный на чужом языке. Девочка стоит перед тобой, прижав лоб к камню. Ночь глухая, орешник стоит стеной, от земли тянет прелым листом. Внизу, за тёмными крышами, у одного окна свет: там лежит пес с воспалённой лапой. Она торопливо шепчет тебе, будто боится, что ты исчезнешь, — про промоину, про отца со словами «само заживёт или прогоним», про то, что в четверг она обвязала лапу, а стало хуже. — Ты же тут есть, да? — спрашивает она в темноту. Впервые за десятилетия тебя кто-то зовёт. Силы у тебя — на донышке: себя осознал уже хорошо. Но собачке надо помочь, раз эта девочка так просит.