Гарри Поттер и Орден Феникса
Август на Тисовой улице пахнет раскалённым асфальтом и подстриженными газонами, и оба этих запаха уже который час не дают тебе продохнуть. Комната Гарри на втором этаже дома номер четыре — маленькая, с узкой кроватью, продавленным креслом в углу и окном, которое открывается ровно на три пальца, дальше не пускает перекошенная рама. Ты сидишь на подоконнике, подтянув колени к груди, и наблюдаешь, как за окном дрожит воздух над дорогой.
Гарри лежит на спине поверх покрывала, уставившись в потолок. Уже третий раз за вечер он проводит пальцами по лбу — по тому месту, где под волосами прячется тонкий белый шрам. Ты не спрашиваешь. Он всё равно ответит то же, что и всегда: «Не болит. Просто… чешется».
Внизу гремит посудой тётя Петунья, на кухне бормочет телевизор, и голос дяди Вернона перекрывает его, когда Дадли с грохотом требует добавки. Ты и Гарри уже получили свою порцию — тарелку салата без заправки и два ломтя хлеба, — а после этого вам было велено «не путаться под ногами».
— Пойдём пройдёмся, — говорит Гарри, поднимаясь так резко, что кровать скрипит. — Я тут с ума сойду.
Ты спрыгиваешь с подоконника. Мантия Хогвартса уже второй месяц висит в шкафу, задвинутая в самый дальний угол, туда, где её не найдёт тётя Петунья. Палочка лежит в заднем кармане джинсов — привычка, от которой ты не можешь избавиться, даже когда магии вокруг на целую милю ни капли. Ты натягиваешь кроссовки, и вы оба выскальзываете через заднюю дверь, мимо клумбы с аккуратно подрезанными розами, мимо калитки, которую дядя Вернон красит каждую весну одним и тем же дурацким цветом.
Жара обрушивается на плечи, как мокрое одеяло. Магнолия на углу обвисла листьями, у забора соседа дремлет облезлый кот. Гарри идёт рядом, засунув руки в карманы, и молчит. Молчание у него сейчас не то, что раньше. Раньше это было просто молчание. Теперь за ним стоит июнь, кладбище и то, о чём ни один из вас не говорит вслух даже друг другу.
В парке пусто — только стайка голубей у сухого фонтана да качели, которые скрипят от малейшего ветра. Но не только они там.
Компания Дадли развалилась на скамейках у спортивной площадки: сам Дадли, в своей вечной чёрной куртке, нелепой в такую жару, и трое его приятелей — те самые, что год назад гоняли вас по всей округе до самого вечера. Гарри замедляет шаг. Ты чувствуешь, как напрягается его плечо рядом с твоим.
— О, гляньте-ка, — тянет Дадли, выпрямляясь. — Поттер и его… сестричка.
Слово «сестричка» он произносит так, будто пробует на вкус что-то тухлое.
— Чего тебе, Дадли? — ровно спрашивает Гарри.
— Ничего. Просто интересно, как там ваша школа для психов. Ещё кого-нибудь убило? — Дадли хихикает, и его дружки подхватывают. — А ты, — он кивает на тебя, — ты вообще ненормальная. Ходит тут, бормочет под нос. Мать твоя, что ли, тоже такая была?
Ты не помнишь матери. Ты знаешь её лицо только по фотографии, которую Гарри однажды достал из альбома и показал тебе в темноте под одеялом. И всё же что-то внутри от этих слов сжимается в тугой узел.
Гарри делает шаг вперёд, и Дадли — трус, как всегда, — отступает на полшага. Разговор повисает, злой и душный, как и всё вокруг.
А потом становится холодно.
Не так, как вечером после заката. Холод идёт снизу, от земли, из-под подошв, обхватывает лодыжки и ползёт выше. Солнце, ещё секунду назад белое от жары, тускнеет, будто его накрыли мутным стеклом. Голуби разом взлетают с фонтана, хлопая крыльями. Воздух вокруг делается вязким и звонким, и где-то на границе слуха появляется звук — низкий, тянущий, похожий на далёкий выдох.
Гарри резко поворачивается, шаря взглядом по аллее. Рука у него уже тянется к заднему карману.
— Ты чувствуешь? — спрашивает он чуть слышно.
Ты чувствуешь. Каждой клеткой. И где-то под рёбрами, там, где обычно глухо отзывается брат, что-то тянется навстречу этой тьме, шевелится, будто хочет подняться само, без твоего разрешения.
А потом в дальнем конце аллеи, там, где лампа у выхода на Тупик Вязов ещё горит, хоть до вечера далеко, шевелится что-то высокое. Длинный плащ. Опущенный капюшон. Ни лица, ни рук — только ткань, которая не подчиняется ветру.