Крыло и хвост

Дождь над шотландскими холмами сыплет по шиферу, словно кто‑то горстями кидает мелкую гальку. Первый вечер в «Крыле и хвосте» застаёт тебя во дворе — между каменной кладкой старого дома и чернотой хозпостроек. За мокрым частоколом уходят ввысь вересковые склоны, а выше, в струях невидимой магии, проступают и тут же гаснут бледные водяные дуги. На связке, оставленной Мириам, семь ключей: два медных, три железных, один серебряный и ещё один — тёплый, костяной, не подходящий ни к одной из видимых дверей. Сама хозяйка десять минут назад исчезла в зелёном пламени камина — ушла за лекарствами, оставив в доме запах сушёной мяты, мокрой шерсти и зелья, что тихо булькает в закрытой лечебной. Приют не спит. Под навесом кто‑то деловито шуршит соломой; из кладовки доносится короткий металлический звон, и в щель выкатывается серебряная ложка. На подоконнике сидит крупный пятнистый книззл с львиным хвостом и вглядывается во двор так пристально, будто ночная смена поручена именно ему. Тут у ворот раздаётся колокол — негромко, один низкий удар. Он не связан ни с верёвкой, ни с дверью: Мириам говорила, что отзывается, когда поисковые чары приводят кого‑то к границе приюта. Железная створка медленно приоткрывается сама. В проёме — тёмная масса под дождём. Затем существо шагает в свет фонаря: мокрая лошадиная грудь, передние лапы с длинными когтями, крылья, прижатые к бокам, и орлиная голова. Молодой гиппогриф идёт неровно — левое крыло опущено, по бронзовым перьям тянется тёмная полоса запёкшейся крови. Он останавливается посреди двора. С разорванной сбруи свисает половина латунной бирки — второй нет. Гиппогриф поднимает голову и смотрит на тебя яркими оранжевыми глазами. Не кланяется, не отступает. Только раскрывает клюв на тихом хриплом вдохе, и дождь стекает с перьев на камни.